07 Апреля 2017

Интервью с Борисом Мильграмом


Борис Леонидович, «На всякого мудреца довольно простоты» – уже не первый ваш музыкальный спектакль: до этого были «Восемь женщин», «Монте-Кристо. Я — Эдмон Дантес». И, кстати, мюзикл «Алые паруса», за который вы получили «Золотую Маску». На этот раз постановка тоже музыкальная, однако, заявленный жанр – водевиль – необычный и редко ставится сейчас. Почему именно водевиль? 
Я давно хотел поставить водевиль именно потому, что он редко ставился, и потому, что он себя немного дискредитировал. На самом деле это замечательный жанр: легкий, простой. Но делать его не так просто, как кажется. 
  Чем вы изначально руководствовались и что было первично: личность Миронова (вы говорили, что посвятили спектакль Андрею Миронову как последнему в русском театре «певцу водевиля»), от произведения или от жанра? 
Во-первых, я в принципе хотел поставить водевиль. Но нужно было, чтобы он откуда-то возник. Во-вторых, я думал о последнем водевильном артисте Андрее Миронове и, вообще, о водевильной жизни, которая была в те советские годы. В-третьих, я хотел поставить Островского. И все произошло достаточно случайно. Композитор Лора Квинт, после того, как я сделал ее мюзикл «Монте-Кристо. Я — Эдмон Дантес», показала мне, готовые номера по пьесе «На всякого мудреца…», которые она делала по заказу другого театра в виде водевильных куплетов. И этому театру как раз не подошло то, что это водевиль. А мне в этом, наоборот, сразу почудилось совпадение. Потом мы дописывали, делали что-то новое вместе с Лорой и с Николаем Денисовым – автором стихов. Эта пьеса Островского для нашей задумки была очень приспособлена. Островского даже в свое время упрекали в том, что она похожа на водевиль. Тогда водевиль считался низким жанром, но поскольку мы живем уже в другую эпоху, у нас нет низкого и высокого, у нас есть живой театр и не очень. 
  Спектакль строится не на исторической достоверности, а на стилистической и временной эклектике. Этим вы хотели подчеркнуть актуальность сюжета Островского? 
Нет. Не надо ничего подчеркивать, Островский и так актуален. Недавно я смотрел в театре Моссовета замечательный спектакль «Не все коту масленица». Островский абсолютно актуален, в этом его прелесть. И не случайно на «Маске» столько Островского, наступило его время. Но на него надо чуть по-другому посмотреть, чуть по-другому говорить его тексты, не так, как это было принято в 20 веке. А в каких костюмах это делать – уже второй вопрос. Именно из-за современности Островского его нельзя переносить в 19 век и настаивать на историзме происходящего, нельзя. Не только потому, что Островский сразу становится очень многословным и его оказывается скучно воспринимать. Он очень хорошо что-то понимал про людей и был невероятным драматургом, писал замечательные тексты. Но он жил в своем времени, тогда скорости были другие: в театр приходили на весь длинный вечер, водевили исполнялись после спектакля, в антрактах ужинали. Сейчас же все очень быстро. Мы смотрим сто тридцать три канала одновременно, ищем в интернете информацию, в социальных сетях переписываемся – наше сознание очень быстро движется. И, стало быть, у нас есть умение очень быстро складывать сюжет. Когда зритель все понял – что дальше играть, зачем? Но с Островским получается неплохо, поскольку он очень театрален. Вся эта навешанная на Островского гипсовая труха: что он социален, что он писатель характеров – это все ерунда, и она, слава Богу, закончилось. Никакой он не характерный, он театральный. Он наш русский Мольер. Как раз сейчас это и проявляется.
 При выборе актера на главную роль Глумова в голове у вас сидел образ Андрея Миронова? Нет, я примерял даже не роль, а способ существования на актеров труппы. Я сначала не с Сергеем Детковым пытался делать эту роль. И то качество, который привнес в эту роль Сергей, не было мною запланировано. Я не понимал и не настаивал на интонации Глумова. Я как бы и не знал, как он должен разговаривать, что он собой представляет, кто он такой. Я только понимал, что в пространстве театра он захватывает ситуацию. Он же их всех разыгрывает и, таким образом, обманывает свою публику. Глумову должны поверить, и поэтому его интонация должна быть такой, какая свойственна актеру, который играет этого героя. Соответственно, я должен был доверять Сергею и за ним идти. Однако сначала его интонация меня даже смущала, в какой-то момент я не понимал, как к ней относиться. А потом я перестал смущаться и понял, что, наверно, любой человек может захотеть завоевать мир, и, если у него нет очевидных средств, он захочет это сделать обходным путем. Тогда он может так себя вести и так разговаривать, и он может быть как будто из «Реальных пацанов» (телевизионный сериал – прим. ред.). В итоге, я стал воспринимать это решение как достоинство нашего спектакля. 
Важно сказать про художественное оформление спектакля. Вы уже не первый раз работаете с Виктором Шилькротом, который тоже номинирован в этом году. Скажите, а какие были ключевые требования к декорациям? 
С Витей мне очень удобно работать, мы умеем с ним найти одну дорогу в самом зарождении замысла. Здесь мы решили, что сначала у нас будет примитивный и элементарный театр. Театр в ширмах, где решительно до наглости, а порой мило и остроумно, властвует один актер – Егор Глумов. Во второй же части вырастает большой театр, ему не принадлежащий, собственно предмет его завоеваний. Этот большой театр остроумно придуман художником: ширмы он превратил в художественную галерею, выстроил огромный прелестный замок-торт. Глумов оказывается на чужой территории, и его вроде все встречают, приветствуют. Но он там ничем не владеет, поэтому быстро оказывается разоблачен в этом пространстве. 
  После постановки «На всякого мудреца довольно простоты» Островского вы работали над «Месяцем в деревне» Тургенева и «Калигулой» Камю. Как удается переключаться в работе над такими разными произведениями? 
Дело в том, что у меня все спектакли очень разные, это наверно, состояние моего воображения. Мне не приходится переключаться. Более того, «Месяц в деревне» и «Калигула» у меня, наоборот, как-то очень сильно сочетались, потому что «Месяц в деревне» – русская пьеса, написанная Тургеневым так, как если бы русские говорили на французском, то есть не придавать значения словам, попросту, говорить быстро – щебетать, как французы. «Калигула» – пьеса французская, но в ней, наоборот, важен текст. И здесь нужно было, чтобы этот текст был не переживаем, но фиксирован. Эта разница между двумя произведениями мне показалась очень манкой. Я даже начал одновременно репетировать и то, и другое. Потом остановился с «Калигулой», выпустил «Месяц в деревне», затем вернулся и выпустил «Калугулу». Мне нравятся в театре языковые вещи, в смысле, театрального языка, мне не сложно переходить от одного к другому, наоборот, меня это как-то мотивирует. 
 Борис Леонидович, как вам удается совмещать работу художественного руководителя и режиссера? И какая ипостась для вас важнее? 
На самом деле я художественный руководитель театра и занимаюсь его политикой. Но я не один: мы достаточно редкий театр, в котором есть и художественный руководитель, и главный режиссер, и директор. Когда я в какой-то период больше сосредотачиваюсь на выпуске спектакля, мои коллеги-товарищи подхватывают все остальное. Сейчас у главного режиссера одна работа за другой: репетирует спектакль, планирует еще один спектакль, а я занимаюсь всеми остальными делами в театре. 
  Этот год юбилейный для театра – 90 лет с момента создания. Скажите, как вы его отмечаете? 
В юбилеях для меня главное – то, что я их не люблю. В юбилей все начинают вспоминать прошлое, мечтать о будущем, и чаще всего получается не очень. Нам этот юбилей удался. Он произошел 14 марта, а это был последний день фестиваля «Пространство режиссуры». Но, чтобы избежать такой чистой юбилейности (тем более 90 лет – это не 100), мы придумали, что хорошо бы, чтобы нам подарили концертный рояль, так как наш уже очень поизносился. Мы затеяли такую акцию, люди собирали деньги. В результате еще и при существенной поддержке краевого правительства мы этот рояль купили. Теперь он у нас стоит, и мы его представили публике. И сам этот юбилейный вечер мы сделали вокруг рояля. Пригласили всех композиторов, с которыми сотрудничали, и двух пианистов. Первый – Евгений Михайлов, исполняющий классику, он сыграл сольно и с оркестром. Второй – Даниил Крамер, ну о нем и рассказывать не надо. 
  Будет ли дальше развиваться музыкальное направление в вашем театре? 
Очень сильно. В этом году Эндрю Ллойд Уэббер бесплатно предоставил нам права на «Jesus Christ Superstar». Этот спектакль будет делать Майкл Хант – английский режиссер, который в Перми уже много чего делал, и в оперном театре, и в ТЮЗе, и в нашем театре. Мы начинаем разрабатывать эту историю. Также я серьезно занялся «Карликом Носом» в сотрудничестве с Лорой Квинт, и Николаем Денисовым. Это будет музыкальная сказка, мюзикл. В театре свой оркестр и балет, мы повенчаны с музыкальной формой. Не отвертеться.
Скоро на сцене
18, 19 октября, Большая сцена
Поминальная молитва
20, 21, 29 октября, 11, 28 ноября, Большая сцена
Алые паруса
5, 7 ноября, Большая сцена
Доктор Живаго