07 Апреля 2017

Интервью с Борисом Мильграмом


Борис Леонидович, «На всякого мудреца довольно простоты» – уже не первый ваш музыкальный спектакль: до этого были «Восемь женщин», «Монте-Кристо. Я — Эдмон Дантес». И, кстати, мюзикл «Алые паруса», за который вы получили «Золотую Маску». На этот раз постановка тоже музыкальная, однако, заявленный жанр – водевиль – необычный и редко ставится сейчас. Почему именно водевиль? 
Я давно хотел поставить водевиль именно потому, что он редко ставился, и потому, что он себя немного дискредитировал. На самом деле это замечательный жанр: легкий, простой. Но делать его не так просто, как кажется. 
  Чем вы изначально руководствовались и что было первично: личность Миронова (вы говорили, что посвятили спектакль Андрею Миронову как последнему в русском театре «певцу водевиля»), от произведения или от жанра? 
Во-первых, я в принципе хотел поставить водевиль. Но нужно было, чтобы он откуда-то возник. Во-вторых, я думал о последнем водевильном артисте Андрее Миронове и, вообще, о водевильной жизни, которая была в те советские годы. В-третьих, я хотел поставить Островского. И все произошло достаточно случайно. Композитор Лора Квинт, после того, как я сделал ее мюзикл «Монте-Кристо. Я — Эдмон Дантес», показала мне, готовые номера по пьесе «На всякого мудреца…», которые она делала по заказу другого театра в виде водевильных куплетов. И этому театру как раз не подошло то, что это водевиль. А мне в этом, наоборот, сразу почудилось совпадение. Потом мы дописывали, делали что-то новое вместе с Лорой и с Николаем Денисовым – автором стихов. Эта пьеса Островского для нашей задумки была очень приспособлена. Островского даже в свое время упрекали в том, что она похожа на водевиль. Тогда водевиль считался низким жанром, но поскольку мы живем уже в другую эпоху, у нас нет низкого и высокого, у нас есть живой театр и не очень. 
  Спектакль строится не на исторической достоверности, а на стилистической и временной эклектике. Этим вы хотели подчеркнуть актуальность сюжета Островского? 
Нет. Не надо ничего подчеркивать, Островский и так актуален. Недавно я смотрел в театре Моссовета замечательный спектакль «Не все коту масленица». Островский абсолютно актуален, в этом его прелесть. И не случайно на «Маске» столько Островского, наступило его время. Но на него надо чуть по-другому посмотреть, чуть по-другому говорить его тексты, не так, как это было принято в 20 веке. А в каких костюмах это делать – уже второй вопрос. Именно из-за современности Островского его нельзя переносить в 19 век и настаивать на историзме происходящего, нельзя. Не только потому, что Островский сразу становится очень многословным и его оказывается скучно воспринимать. Он очень хорошо что-то понимал про людей и был невероятным драматургом, писал замечательные тексты. Но он жил в своем времени, тогда скорости были другие: в театр приходили на весь длинный вечер, водевили исполнялись после спектакля, в антрактах ужинали. Сейчас же все очень быстро. Мы смотрим сто тридцать три канала одновременно, ищем в интернете информацию, в социальных сетях переписываемся – наше сознание очень быстро движется. И, стало быть, у нас есть умение очень быстро складывать сюжет. Когда зритель все понял – что дальше играть, зачем? Но с Островским получается неплохо, поскольку он очень театрален. Вся эта навешанная на Островского гипсовая труха: что он социален, что он писатель характеров – это все ерунда, и она, слава Богу, закончилось. Никакой он не характерный, он театральный. Он наш русский Мольер. Как раз сейчас это и проявляется.
 При выборе актера на главную роль Глумова в голове у вас сидел образ Андрея Миронова? Нет, я примерял даже не роль, а способ существования на актеров труппы. Я сначала не с Сергеем Детковым пытался делать эту роль. И то качество, который привнес в эту роль Сергей, не было мною запланировано. Я не понимал и не настаивал на интонации Глумова. Я как бы и не знал, как он должен разговаривать, что он собой представляет, кто он такой. Я только понимал, что в пространстве театра он захватывает ситуацию. Он же их всех разыгрывает и, таким образом, обманывает свою публику. Глумову должны поверить, и поэтому его интонация должна быть такой, какая свойственна актеру, который играет этого героя. Соответственно, я должен был доверять Сергею и за ним идти. Однако сначала его интонация меня даже смущала, в какой-то момент я не понимал, как к ней относиться. А потом я перестал смущаться и понял, что, наверно, любой человек может захотеть завоевать мир, и, если у него нет очевидных средств, он захочет это сделать обходным путем. Тогда он может так себя вести и так разговаривать, и он может быть как будто из «Реальных пацанов» (телевизионный сериал – прим. ред.). В итоге, я стал воспринимать это решение как достоинство нашего спектакля. 
Важно сказать про художественное оформление спектакля. Вы уже не первый раз работаете с Виктором Шилькротом, который тоже номинирован в этом году. Скажите, а какие были ключевые требования к декорациям? 
С Витей мне очень удобно работать, мы умеем с ним найти одну дорогу в самом зарождении замысла. Здесь мы решили, что сначала у нас будет примитивный и элементарный театр. Театр в ширмах, где решительно до наглости, а порой мило и остроумно, властвует один актер – Егор Глумов. Во второй же части вырастает большой театр, ему не принадлежащий, собственно предмет его завоеваний. Этот большой театр остроумно придуман художником: ширмы он превратил в художественную галерею, выстроил огромный прелестный замок-торт. Глумов оказывается на чужой территории, и его вроде все встречают, приветствуют. Но он там ничем не владеет, поэтому быстро оказывается разоблачен в этом пространстве. 
  После постановки «На всякого мудреца довольно простоты» Островского вы работали над «Месяцем в деревне» Тургенева и «Калигулой» Камю. Как удается переключаться в работе над такими разными произведениями? 
Дело в том, что у меня все спектакли очень разные, это наверно, состояние моего воображения. Мне не приходится переключаться. Более того, «Месяц в деревне» и «Калигула» у меня, наоборот, как-то очень сильно сочетались, потому что «Месяц в деревне» – русская пьеса, написанная Тургеневым так, как если бы русские говорили на французском, то есть не придавать значения словам, попросту, говорить быстро – щебетать, как французы. «Калигула» – пьеса французская, но в ней, наоборот, важен текст. И здесь нужно было, чтобы этот текст был не переживаем, но фиксирован. Эта разница между двумя произведениями мне показалась очень манкой. Я даже начал одновременно репетировать и то, и другое. Потом остановился с «Калигулой», выпустил «Месяц в деревне», затем вернулся и выпустил «Калугулу». Мне нравятся в театре языковые вещи, в смысле, театрального языка, мне не сложно переходить от одного к другому, наоборот, меня это как-то мотивирует. 
 Борис Леонидович, как вам удается совмещать работу художественного руководителя и режиссера? И какая ипостась для вас важнее? 
На самом деле я художественный руководитель театра и занимаюсь его политикой. Но я не один: мы достаточно редкий театр, в котором есть и художественный руководитель, и главный режиссер, и директор. Когда я в какой-то период больше сосредотачиваюсь на выпуске спектакля, мои коллеги-товарищи подхватывают все остальное. Сейчас у главного режиссера одна работа за другой: репетирует спектакль, планирует еще один спектакль, а я занимаюсь всеми остальными делами в театре. 
  Этот год юбилейный для театра – 90 лет с момента создания. Скажите, как вы его отмечаете? 
В юбилеях для меня главное – то, что я их не люблю. В юбилей все начинают вспоминать прошлое, мечтать о будущем, и чаще всего получается не очень. Нам этот юбилей удался. Он произошел 14 марта, а это был последний день фестиваля «Пространство режиссуры». Но, чтобы избежать такой чистой юбилейности (тем более 90 лет – это не 100), мы придумали, что хорошо бы, чтобы нам подарили концертный рояль, так как наш уже очень поизносился. Мы затеяли такую акцию, люди собирали деньги. В результате еще и при существенной поддержке краевого правительства мы этот рояль купили. Теперь он у нас стоит, и мы его представили публике. И сам этот юбилейный вечер мы сделали вокруг рояля. Пригласили всех композиторов, с которыми сотрудничали, и двух пианистов. Первый – Евгений Михайлов, исполняющий классику, он сыграл сольно и с оркестром. Второй – Даниил Крамер, ну о нем и рассказывать не надо. 
  Будет ли дальше развиваться музыкальное направление в вашем театре? 
Очень сильно. В этом году Эндрю Ллойд Уэббер бесплатно предоставил нам права на «Jesus Christ Superstar». Этот спектакль будет делать Майкл Хант – английский режиссер, который в Перми уже много чего делал, и в оперном театре, и в ТЮЗе, и в нашем театре. Мы начинаем разрабатывать эту историю. Также я серьезно занялся «Карликом Носом» в сотрудничестве с Лорой Квинт, и Николаем Денисовым. Это будет музыкальная сказка, мюзикл. В театре свой оркестр и балет, мы повенчаны с музыкальной формой. Не отвертеться.
Скоро на сцене
27 июня, 8, 8, 14, 16, 28 сентября, Большая сцена
Алые паруса
28 июня, 21, 22 сентября, Большая сцена
Восемь женщин
28 июня, 17 сентября, Сцена-Молот
3/10 Заповеди. Не лги. Не прелюбодействуй. Не убий.